Искусственный завет [litres] - Вадим Юрьевич Панов

«Ты меня обыграл, Лаврентий, ты, ублюдок, действительно нейропсихолог высочайшего класса. Ты привёл меня сюда и дал чуть больше, чем я мог добыть для себя сам».

Раджан медленно прошёл в гостиную, уселся в кресло, щёлкнул кнопкой торшера, отметив его тёплый, ламповый свет, отключил все зрительные камеры, кроме двух, изображающих глаза, положил книгу на колени, выждал несколько секунд, разглядывая название и имя автора, а затем раскрыл.

Эта книга была в него загружена, но только что Раджан её удалил. Потому что захотел прочитать.

///

Очень мягко… нежно…

Яростный взрыв страсти остался позади, то ли в трёх, то ли в десяти минутах назад. Тогда их накрыло – обоих, превратило в единое целое, сплело вместе так, что не разорвать и не понять, кто где. Жаждущих друг друга. Дышащих друг другом. И не знающих никого, кроме друг друга. Накрыло так, что время исчезло, и, вынырнув из упоительного единения, они понятия не имели, сколько в нём провели. Да и не хотели знать. А сейчас, отдышавшись, Райма и Лаврентий лежали на кровати. Он на спине. Она справа, на боку, положив голову ему на грудь. И он обнимал её мягко… нежно…

И не думал ни о чём. До тех пор, пока она не спросила тихо:

– Ты ведь знаешь, кто я?

– Да, – в тон девушке ответил Граф. Специально ответил коротко, потому что понял, что вопрос Райма задала не просто так.

– А я – нет, – прошептала девушка. – До сих пор не знаю.

Она не продумывала заранее их разговор, их встречу. Наверное, впервые в жизни. Она просто хотела этой встречи, того, что в ней таилось, что она обещала, – и обрела всё это. Ещё не понимала, что именно, но твёрдо знала, что теперь у неё есть всё. Лежала на груди Лаврентия абсолютно счастливая и вдруг поняла, что не может не рассказать ему сейчас всю себя – предельно честно, только ему, потому что только тогда их встреча получится законченной и то, что между ними случилось, станет намного большим. А Райма хотела, чтобы то, что между ними случилось, стало целым миром, и поняла, как это сделать.

– Мой отец очень могущественный человек. Он не входит в число небожителей, но занимает высокую ступеньку на иерархической лестнице и может много. Так много, что иногда он начинает считать себя небожителем. Однако моя болезнь оказалась сильнее всех денег мира, всех связей и всей науки. Я умирала, медленно, но неотвратимо. Отец искал учёных, экспериментаторов, шарлатанов, грозился уничтожить Биокоркор и валялся у них в ногах, готов был отдать всё состояние за крохотную надежду на моё спасение, но никто не рискнул пообещать невозможное. Я умирала, он сходил с ума и в отчаянии загрузил в меня приложение SLR. Отец решил скопировать меня полностью, от «а» до «я», записав всю память и все возможные реакции, жесты, выражения, то, как я смотрю и что люблю делать – абсолютно всё. Я просила не создавать цифровую копию меня, но именно просила, не умоляла, и поэтому, наверное, не была достаточно убедительной. Я ведь боялась, очень сильно боялась и поэтому просила, а не умоляла. И я до сих пор не знаю, нужно ли было умолять? – Райма вздохнула. – Потом я умерла. К этому времени ребята из Биокоркор уже подготовили новое тело, которое откорректировали в полном соответствии с требованиями отца, сделав точной копией меня. И когда я умерла, я родилась в этом теле, но не ощутила радости. Не почувствовала себя счастливой, потому что не почувствовала себя собой. Но та я, в которую меня загрузили, тоже перестала чувствовать себя собой. И мы до сих пор не можем определиться с тем, кто мы. Или кто я. Или кто она. Я помню, как, рождённая из единиц и нулей, нашла себя в биочипе и одновременно – во всей Сети. Родившись из единиц и нулей, я приняла себя нейрой, но при этом помню, как бежала с мячом в руках к озеру, одетая в пышное белое платье, белые колготы и туфельки. А на голове – большой белый бант. Только пояс красный, шёлковый. Я это знаю, потому что помню отражение в воде, когда наклонилась, стоя на пирсе. Я не могу отделаться от понимания, что это воспоминание, сначала рассказанное, а потом нарисованное, – моё личное, жившее внутри меня до того, как меня собрали из единиц и нулей. Я помню разговоры с отцом: те из них, которые услышала от себя и отца, и те, которые мне пересказали. Я проживала всё это – и мне об этом рассказали, и осознание этой двойственности ломает меня изнутри. – Райма прижалась крепче. Ей было уютно и спокойно в объятиях Графа. – О том, что я стала нейрой, объявили не сразу. Примерно два года отец прятал меня на ранчо, дожидаясь, когда я приму себя. А может, дожидаясь, когда он окончательно примет меня. И ещё – когда нейры в биологических телах перестанут вызывать у людей враждебность. Через два года отец официально объявил о смерти меня предыдущей. Я стала выходить в свет, но первое время постоянно ловила на себе любопытствующие взгляды. Мои бывшие подруги, мои новые друзья – все они смотрели так, будто спрашивали: «Кто ты?» Задавали тот же самый вопрос, который постоянно звучал внутри меня. И постоянно звучит, до сих пор. И я не нахожу на него ответ. И ещё я не знаю, для чего отец сотворил это со мной? Из любви ко мне? Из любви к себе? Действительно ли он принял меня, сделанную из единиц и нулей? Меня, чей искусственный разум сидит в теле, не имеющем к нему никакого биологического отношения? Я хочу об этом знать, но боюсь спрашивать, а он смотрит на меня так, словно любит. И я молчу. Но вопросы не исчезают, я задаю их себе постоянно. – Райма вздохнула, приподнялась и посмотрела Лаврентию в глаза. – Теперь ты понял, что я ищу в «Давар Аин»?

– Вряд ли понял, – честно ответил Граф. – Но теперь знаю.

– Это очень хороший ответ, – прошептала девушка.

Но поторопилась.

– И ещё я знаю, что там ты этого не найдёшь, – закончил Лаврентий, глядя Райме в глаза.

Нейролюция. Как это стало

Прикосновение к бесконечности

В конце концов это назвали fgp – проблема первого поколения. Даже не с прописных букв, со строчных, показывая, что проблемой не считают, хотя в